Негативная фабрика Освенцим (2)

Освенцим как уникальное преступление был немецкой спецификой. Но и в этом отношении нацисты не прилетели с другой планеты, но выросли из глубин национальной истории, тем самым отравив ее непоправимо раз и навсегда. Все попытки изолировать Освенцим в немецкой истории как чужеродное тело и сослаться на какие-то лучшие (демократические, просветительские и т.д.) традиции обречены на провал. Из этого может вытекать лишь одно-единственное следствие: разрыв с нацией вообще как с категорией, разрыв с любым национальным самосознанием и любой национальной лояльностью. Как антисемитизм вообще принадлежит к национализму вообще, так Освенцим в частности  принадлежит к германской нации в частности. Но общее и особенное всегда накладываются друг на друга; особенное – это особенное общего, а общее содержит в себе особенное. В этом смысле Освенцим следует рассматривать как конец всех наций. И тем самым под прицелом оказывается, как таковой, и сам капитализм, изобретший нацию и, в конце концов, доведший эту логику до Освенцима.

 

В катастрофической истории второй индустриальной революции оказалась востребована развивавшаяся на протяжении более двух столетий, специфическая идеология, которая обосновывала формирование немецкой нации. Это придуманное вначале Гердером и Фихте и подпитывавшееся затем на протяжении 19 столетия расистски и антисемитски, обоснование нации не как политико-юридического единства, а как сообщества на основе общей культуры, общего происхождения и общей крови. Превращенная в самосознание немецкой «догоняющей модернизации» в 19 веке, в ходе капиталистической конкурентной борьбы с Великобританией и Францией, соединенная с государственно-патерналистскими представлениями и институтами, начиная с «государственного социализма» Адольфа Вагнера и «социального королевства» Бисмарка, она стала той «немецкой идеологией» «идей 1914 года», с помощью которой Германское государство пыталось отграничиться от англо-саксонского экономического либерализма и от французской «политической нации». Отграничиться даже в критериях права на государственное гражданство. Нацисты были законными наследниками этого национального немецкого самосознания, которое им потребовалось еще всего лишь обогатить первоначально социал-либеральными и социал-демократическими понятиями «национал-социализма», чтобы придти к безумной «демократии крови» под флагом протофордистского государства труда.  

 В этом фронтальном противостоянии западноевропейско-североамериканским вариантам капитализма на основе идеологии крови, вторая индустриальная революция могла быть возвышена до общественно-политической «немецкой революции». Это немецкое самосознание «протестующей державы», которая не поддалась западному «торгашескому духу», доводилось до логического конца и в результате завершилось невиданной в истории исторической катастрофой. Идеологическая сердцевина этой идеи культурно-национального кровного сообщества, а именно, представление об онтологической «народной» идентичности или сущности, которая возникает не в функциях капитализма, а предшествует Модерну, внушала некую национальную цель, стоящую «над» капитализмом. «Борьба за существование» «народных» (völkische) этносов, будучи сама продуктом капитализма, представала, таким образом, как единственная реальность, по отношению к которой капиталистическая экономика должна была служит не целью (и уж тем более, не самоцелью), а якобы всего лишь средством. Эта немецкая версия Модерна, осуществление капиталистической экономизации общества с помощью антиэкономической идеологии крови, была сформулирована в ходе структурных переломов и кризисов перехода к фордизму в таких понятиях, как «народническая революция», «консервативная (völkische) революция» или «революция справа». 

 Парадокс «антикапиталистического капитализма» в большей или меньшей степени был характерен для второй индустриальной революции и в Советском Союзе, и в США. Более сильный упор на государственно-экономические моменты, появившиеся уже с конца 19-го века и форсированные с Первой мировой войной, упор на «производительный», псевдо-конкретный промышленный капитал, унификация и уравнивание «труда» и элементы националистической политики автаркии как реакция на крах мирового рынка, – таковы были общие структурные признаки, которые повсюду имели «антикапиталистическую» окраску, хотя и с разной интенсивностью и с различным идеологическим обоснованием. Техническая и организационная революция рационализации шла рука об руку со смутными или более определенными представлениями об общественно-политическими преобразованиями в направлении фордистской «демократии труда». Эта «антикапиталистическая революция» на почве и в формах самого капитализма нигде не имела ничего общего с социальным освобождением; она была лишь формой репрессивного осуществления новой ступени развития капиталистической общественной машины. Буржуазное понятие революции, перенятое затем социализмом, никогда и не имело иного содержания. И поэтому в фордистском 20-м веке «революция» вполне могла быть и «правой».

 Однако в Германии «правый» означало ничто иное как «народный» (фёлькиш), и даже левые не были свободны от этой худшей из буржуазных идеологем. Фордистская «революция» с ее массовыми шествиями и трудовыми лагерями повсюду носила государственно-авторитарный характер, но наиболее отчетливым он стал в Германии, где еще само формирование нации осуществлялось как «революция сверху» и было оснащено «народническими» (фёлькише) идеями. Достойные Голливуда нацистские спектакли с наибольшей последовательностью выражали этот общий характер общественного преобразования. Это была революция, родившаяся в окопах, революция строевого и церемониального шага, в которой совершенно отсутствовал освободительный анархический момент, зато, напротив, революция в формах фордистской массовой дисциплины. Революция по Бентаму. И в немецкой форме «фёлькише» она неминуемо должна была стать программой массового уничтожения.

 Фордистски-демократическое навязывание дисциплине самому себе и массам, обоснованное в духе «фёлькише», могло предстать почти как завершение надисторического мифа, далеко выходящего за рамки непрочной точки зрения капиталистической рациональности. Общая фордистская мнимая критика старого «буржуазного» капитализма денег и элиты приобретала таким образом особую убедительность, благодаря дополнительному иррационализму. Формирование «демократии крови» неизбежно ограничивало фордистское равенство «труда» рамками воображаемого народа господ немецко-«арийской» расы, которому предстояло очиститься от «отравленной еврейской крови», тогда как «славянская раса» на Востоке подлежащего завоеванию Пространства должна была стать армией трудовых рабов. Здесь сразу же бросается в глаза отличие от Советского Союза. Если ГУЛАГ был системой эксплуатации рабочей силы в духе чистой функциональной рациональности, то нацистские концлагеря одновременно (и даже выходя за пределы трудовой функции) были системой расово-этнической селекции.

 Такая селекция и «ариизация» сами по себе необязательно должны были привести к Холокосту. Нюрнбергские расовые законы с пресловутой обязанностью всех граждан государства немецкой демократии крови «доказать свое арийское происхождение», запрет на «смешение» и вообще на сексуальные контакты между немцами и евреями как на «порчу расы», дискриминация и экспроприация евреев  (плодами которой и по сей день пользуется немалое число немцев, в том числе в качестве «наследников» отобранного имущества), планы депортации евреев из Германии, – все это были бредовые меры по сегрегации в духе логики демократии крови, но еще не убийства.

 Но «немецкая революция» не могла остановиться на простом «очищении народа». Именно общее фордистское качество этой революции побуждало немецкую «чистку», как основанную на идеологии расизма и крови, выйти за пределы простой селекции. Ведь евреи считались не просто людьми «чужой крови», но одновременно – и биологическим представителем всех негативных черт капитализма и его деструктивных абстракций. Эта давно возводившаяся модель, которая в условиях фордистской мобилизации приобрела особую взрывную силу, теперь развивалась по собственной динамике. С помощью проецирования на евреев, негативная сторона «абстрактного труда» должна была исчезнуть из фордистского трудового рая, без необходимости устранять сам капитализм, как таковой. Если у Форда и Сталина это оставалось простой проекцией ради целей функционирования системы, то у Гитлера это проецирование превратилось в самоцель.

 В условиях антисемитизма как государственной программы и практически уже организованной «народной» селекции, этот импульс в Германии смог дорасти до массового уничтожения. Экономическая «стоимость», фетишизированная абстракция затраченного количества труда как общественное псевдо-свойство товаров должна была исчезнуть из мира в облике евреев; товары должны были стать всего лишь предметами потребления и, тем не менее, остаться товарами, но уже очищенными от «еврейской» абстракции, – равно как и производящий товары «труд» как процесс их производства. Американский социолог Мойше Постоун первым сформулировал понятие об этой сердцевине антисемитского «антикапитализма» нацистов:

 «Капиталистическая фабрика – это место, где производится стоимость, которая, «к несчастью», вынуждена принимать форму производства продуктов и изделий. Конкретное производится как необходимый носитель абстрактного. Лагеря уничтожения, напротив, не были ужасающей версией такой фабрики, но должны рассматриваться скорее как ее гротескное, арийское «антикапиталистическое» отрицание. Освенцим был фабрикой по «уничтожению стоимости», то есть, уничтожению персонификации абстрактного. Эта фабрика организовывала дьявольский индустриальный процесс с целью «освободить» конкретное от абстрактного. Первым шагом к этому было расчеловеченье: сорвать с евреев «маску» человечности и показать их тем, что «они есть на самом деле»: тени, цифры, абстракции. Второй шаг затем состоял в том, чтобы истребить эту абстракцию, превратить ее в дым, а также попытаться изъять последние остатки конкретной материальной «потребительной стоимости»: одежду, золото, волосы, мыло. Именно Освенцим, а не «приход к власти» в 1933 г., был действительной «немецкой революцией» – действительным мнимым «преобразованием» существующей общественной формации. Это деяние должно было охранить мир от тирании абстрактного. Но тем самым нацисты «освободили» сами себя от человечности» [M. Postone. Nationalsozialismus und Antisemitismus. Ein theoretischer Versuch // D. Diner (Ed.). Zivilisationsbruch. Denken nach Auschwitz. Frankfurt a.M., 1988. S.253 и далее].

Такая расшифровка не противоречит анализу, который вписывает Освенцим одновременно и в либеральный расчет выгоды, и в фордистскую программу. Подобно тому, как ужасный утилитаризм Бентама стремился к выгодному использованию даже экскрементов и трупов заключенных (и даже своего собственного), так и нацисты с выгодой использовали физические останки убитых евреев, вплоть до изготовления абажуров из человеческой кожи. В этом отношении Освенцим осуществил в себе «снятие» либерального англосаксонского утилитаризма. Но в связи с системой концлагерей находились, конечно же, и другие расчеты на выгоду, связанные с «демографической политикой»: ведь в концлагеря бросали не одних только евреев. Но главное измерение Освенцима выходит за эти рамки, как и за рамки массового рабства ГУЛАГа. В советских лагерях люди уничтожались с помощью «труда», однако это уничтожение было допустимой, но не главной целью. Оно все еще стояло на рельсах расчета выгоды, на рельсах беспощадной, идущей по трупам турбо-индустриализации.

Освенцим тоже был фордистской фабрикой, точно так же как «Фольксваген». Машина уничтожения работала как вполне обычная капиталистическая индустрия, при участии обычных частных фирм. К таковым относилась, к примеру, фирма «Й.А. Топф и сыновья» (Эрфурт), машиностроительная фабрика и пиротехническая строительная компания, которая поставляла огромные печи для сжигания людей (J.-C. Pressac. Die Krematorien von Auschwitz. Die Technik des Massenmordes. München, Zürich, 1995. S.181). Служащий этой фирмы, инженер Фриц Зандер, даже запатентовал изобретенную им модель гигантской печи-крематория (Ibid., S.69). Но Освенцим был негативной фабрикой. Там осуществлялось не производство, а «утилизация» – фантастически-бредовое воплощение общественного абстрагирования в системе производства товаров. В этом отношении Освенцим был крайним, доведенным до логического завершения следствием фордизма как религии труда и индустрии: индустриальным Спасением для немецкой демократии крови через уничтожение евреев. Тем самым, лозунг «Труд делает свободным» над воротами Освенцима имеет двойной смысл: «труд» делает свободным как капиталистическая самоцель, если он «освобожден» от евреев и, следовательно, от абстрактности. Лишь в этом случае становятся понятными знаменитые, непонятные и постоянно цитируемые слова Гиммлера, обращенные к эсесовцам:

«Большинство из вас знают, что означает, когда рядом лежат 100 трупов, когда лежат 500 или 1000. Выдержать это и при этом – за редким исключением человеческих слабостей – сохранить порядочность, – это сделало нас твердыми. Это славная страница нашей истории, которая никогда не была и никогда не должна быть написана» (Цит. по: E. Piper. Von der Entfernung zur Vernichtung oder Wir standen in der Pflicht, gegenüber der SS, der Firma Topf und dem NS-Staat. Einführung // J.C. Pressac. Die Krematorien von Auschwitz… S.IX).

Здесь действовала не личная ненависть и даже не личная жестокость, а единственно лишь «банальность зла» (Хана Арендт) обычных бухгалтеров, усердных инженеров, сознающих свой долг добросовестных немцев, которые должны задушить в себе всякие человеческие чувства в отношении жертв, ради «высшей цели» Спасения человечества. Нацисты осуществили, на свой лад, то, о чем всегда мечтала социал-демократия: «упорядоченную революцию», в которой все становится иначе, чтобы все могло остаться таким же, как было. «Упорядоченное» уничтожение евреев «немецкой революцией» представало, таким образом, как своего рода утилизация отходов воплощенного зла в капитализме, как тяжелая «кровавая работа», которую следовало сделать «порядочно», чтобы потом спокойно принять душ и, наконец, мочь наслаждаться очищенным капитализмом. Освенцим и «Фольксваген» связаны между собой: мир массового производства освобожденных фордистских потребительских благ, освобожденной мобильности масс и освобожденного потребления свободного времени ценою крови еврейских жертв, которая должна была освободить «солдат труда» от самоподчинения капиталистической машине.

Подобная параноидальная конструкция, до предела обострявшая общее безумие капитализма, не могла закончиться ничем иным, как желанием уничтожать, в том числе и самих себя. Такое самоуничтожение было с самого начала, как кошмар, присуще идеологии «фёлькише» и ее фордистскому проявлению. Сквозь это сознание просвечивает «Рагнарёк», конец света в германской мифологии. Тайное знание необратимого безумия собственных действий, которые должны были принять саморазрушительные формы, уже рано содержалось в идеологических метаниях «немецкой революции» и стало притчей в знаменитом произведении Освальда Шпенглера «Закат Европы» (впервые издано в 1918 г.). Шпенглер (1880 – 1936), подобно Юнгеру, принадлежал к тем пионерам нацизма, кто хотя вскоре и ощутил отвращение к его вульгарности, но не отказался от взглядов, лежавших в основе «немецкой революции». В его органицистской философии истории великие культуры (как и нации или народы у Гердера) выступают как «организмы», которые должны прожить свою жизнь и, в конце концов, неотвратимо умереть. Современная история, для него, – это последний взлёт арийско-«фаустовской» культуры Запада, что уже содержит указание на гибель – воображаемый героическим «закат»:

«Это отчаянная борьба технического мышления за сохранение свободы по отношению к денежному (…) Эта колоссальная борьба чрезвычайно малого числа несгибаемых людей расы (!), обладающих чудовищной силы рассудком, – борьба, которой простой горожанин не видит и в которой ничего не смыслит, если взглянуть на нее со стороны, то есть с точки зрения всемирно-исторической перспективы, способна совершенно обессмыслить чистую борьбу интересов, происходящую между предпринимательством и рабочим социализмом. Рабочее движение есть то, что из него делают его вожди, и ненависть против тех, кто руководит промышленностью, уже давно поставила его на службу бирже (!) (…) Однако тем самым деньги подходят к концу своих успехов и начинается последняя схватка, в которой цивилизация принимает свою завершающую форму: схватка между деньгами и кровью (…) Деньги будут преодолены и упразднены только кровью (!) (…) Жизнь, и только жизнь, имеет значение в истории, жизнь и раса, и торжество воли к власти, а никак не победа истин, изобретений или денег (…) Так завершается спектакль высокой культуры (…), снова приходя к первичным фактам вечной крови, тождественной с вечно циркулирующими космическими потоками» (О. Шпенглер. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т.2. М., 1998. С.537–539).

Поскольку «последний бой» прирученного капитализмом марксизма труда против «абстрактного труда» не состоялся, капитализм, вместо того, чтобы вести «борьбу интересов» (как хитро замечает Шпенглер) внутри системы товарного производства, (мыслимой как непреодолимая) сам породил монстра – чудовищный фантом своего собственного мнимого преодоления. Нацисты были страшно искаженным зеркальным отражением социального движения, которое уже не могло приступить к освобождению от фетишизма Современности.

На место идеи самоорганизованного общества Советов с участием всех встало элитарное безумие «вождистского социализма» «несгибаемых людей расы» перед лицом негативного равенства принуждения к труду; на место истины – «раса». Целью стало не преодоление «труда», денег и государства «ассоциацией свободных людей», а призрачное упразднение денег кровью поверх людских голов. Глубокий иррационализм этого самоосуществляющегося представления не мог помыслить себе «упразднение» капитализма на его собственной основе иначе, чем «конец истории». Однако, в отличие от просветителей, Гегеля и Конта, это был конец негативный и тёмный. «Последний бой» сообщества по крови призван был вести не к социальному освобождению как началу общества, сознающего само себя, а назад, в неисторическую тьму, сопровождаясь потоками крови:

«К кругу этих символов упадка относится прежде всего энтропия, составляющая, как известно, тему второго начала термодинамики. (…) Сила, воля имеют цель, а там, где есть цель, там испытующий взор найдет и конец. (…) Конец мира, как завершение внутренне необходимого развития, – вот что такое гибель богов, и это же означает последняя, иррелигиозная редакция мифа: учение об энтропии. (…) «Исторический человек» (…) – это человек, пребывающий на пути к своему осуществлению культуры. До нее, после нее и вне ее он неисторичен (…)  Отсюда вытекает имеющий величайшее значение факт (…): что человек неисторичен не только перед возникновением культуры, но и вновь делается неисторичен, как только цивилизация оформляется до своего полного и окончательного образа, а тем самым завершается живое развитие культуры, оказываются исчерпанными последние возможности осмысленного существования» (О Шпенглер. Закат Европы… Т.1. С.619, 623, 624. Т.2. С.52).

Какая злая ирония: если новая, политико-философская формулировка энтропии у Вильгельма Освальда еще ратовала за невротическую, микроэкономическую фордистскую логику экономии времени, то всего через несколько лет, после мировой войны, у Шпенглера она выступает уже как пророчество гибели. В этом виден не только инстинкт смерти грядущих нацистов, но и влечение к смерти всей современной системы товарного производства как таковой. Подобно тому, как эта идеология перевела нерассуждающую, детерминистскую социальную физику капитализма в столь же слепую, детерминированную логику «крови», точно так же она стала указанием на внутреннее, наталкивающееся на абсолютные границы, самопротиворечие капитализма как неудержимую «гибель богов» цивилизации. Эта имманентная угроза капитализма сохраняется и после Освенцима: энтропия капитала должна стать гибелью социальной Вселенной; «автоматический субъект», не могущий освободиться сам от себя с помощью кровавых жертв, «хочет», чтобы его собственный конец стал также гибелью человечества и всей жизни на Земле.

Роберт Курц, «Черная книга капитализма. Конец рыночной экономики»

(Robert Kurz. Schwarzbuch Kapitalismus: ein Abgesang auf die Marktwirtschaft. Frankfurt a.M., 1999. S.478–496).  

Перевод: В. Дамье